Читайте также:

Про обезьяну знаешь? Красавец недоверчиво улыбнулся: - Какую обезьяну? Ну так послушай! Бог сотворил небо и землю, знаешь? - Ну, знаю...

   

Трудность в том, что очень немногие из нас узнают их, когда мы их видим. Мы унаследовали от прошлого великую сокровищницу прекрасного - нетленные шедевры поэзии,..

   

Я приказал своему груму оседлать Порника и тихонько подвести его к заднему выходу из палатки. Лошадь оседлали. Я остановился перед ней, готовый вскоч..

   

Смотрите также:

Анна Ахматова. Воспоминания об Александре Блоке

С.В. Ручко. Метафизическое основание творчества Блока

Александр Блок. Автобиография

Александр Блок - патология любви

Владимир Маяковский об А.Блоке

Все статьи


Образ России в лирике А. Блока

История любви, рассказанная А. Блоком

«Страшный мир» в лирике А. А. Блока

Гражданственность поэзии А.Л.Блока

Анализ стихотворения А. Блока Мне страшно с тобою встречаться

Все рефераты и сочинения


Поиск по библиотеке:

Ваши закладки:

Вы читаете «Александр Блок. Из записных книжек и дневников», страница 19 (прочитано 67%)

Коррекция ошибок:

На нашем сайте работает система коррекции ошибок .
Пожалуйста, выделите текст, содержащий орфографическую ошибку и нажмите Ctrl+Enter. Письмо с текстом ошибки будет отправлено администратору сайта.

Александр Блок. Из записных книжек и дневников



Все это шелестит под руками. Я сжег
некоторые записки, которые не любил, когда получал; но сколько осталось. И
какие пленительные есть слова и фразы среди груды вздора. Шпильки, ленты,
цветы, слова. И все на свете проходит. Как она плакала на днях ночью, и как
на одну минуту я опять потянулся к ней, потянулся жестоко, увидев искру
прежней юности на лице, молодеющем от белой ночи и страсти. И это мое
жестокое (потому что минутное) старое волнение вызвало только ее слезы.
<...> Бедная, она была со мной счастлива. Разноцветные ленты, красные,
розовые, голубые, желтые, розы, колосья ячменя, медные, режущие, чуткие
волосы, ленты, колосья, шпильки, вербы, розы.


28 мая

<...> ... я написал письмо Любе, очень нехорошее письмо, нехорошее -
моей милой. Не умею писать ей. Никогда не умел ее любить. А люблю. <...>


1918

4 января
О чем вчера говорил Есенин (у меня).
Кольцов - старший брат (его уж очень вымуштровали, Белинский не давал
свободы), Клюев - средний - "и так и сяк" (изограф, слова собирает), а я -
младший (слова <...> - только "проткнутые яйца").
Я выплевываю Причастие (не из кощунства, а не хочу страдания,
смирения, сораспятия).
(Интеллигент) - как птица в клетке; к нему протягивается рука
здоровая, жилистая (народ); он бьется, кричит от страха. А его возьмут... и
выпустят (жест наверх; вообще - напев А. Белого - при чтении стихов и в
жестах, и в разговоре).
Вы - западник. Щит между людьми. Революция должна снять эти щиты. Я не
чувствую щита между нами.
Из богатой старообрядческой крестьянской семьи - рязанец. Клюев в
молодости жил в Рязанской губернии несколько лет.
Старообрядчество связано с текучими сектами (и с хлыстовством). Отсюда
- о творчестве (опять ответ на мои мысли - о потоке). Ненависть к
православию. Старообрядчество московских купцов - не настоящее, застывшее.
Никогда не нуждался. Есть всякие (хулиганы), но нельзя в них винить
народ.
Люба: "Народ талантливый, но жулик". Разрушают (церкви, Кремль,
которого Есенину не жалко) только из озорства. Я спросил, нет ли таких,
которые разрушают во имя высших ценностей. Он говорит, что нет (т. е. моя
мысль тут впереди?).
Как разрушают статуи (голая женщина) и как легко от этого отговорить
почти всякого (как детей от озорства).
Клюев - черносотенный (как Ремизов). Это - не творчество, а подражание
(природе, а нужно, чтобы творчество было природой; но слово - не предмет и
не дерево; это - другая природа; тут мы общими силами выясняли).
[Ремизов (по словам Разумника) не может слышать о Клюеве - за его
революционность.]*
Есенин теперь женат.



Источник:


Страницы: (28) :  <<  ... 11121314151617181920212223242526 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
Я приказал своему груму оседлать Порника и тихонько подвести его к
заднему выходу из палатки. Лошадь оседлали. Я остановился перед ней, готовый
вскочить в седло, едва послышится голос черного с белым пса. Порник
несколько дней не выходил из стойла. В ночном воздухе чувствовалась
прохлада, а я вооружил свои ноги парой острых "убедительных" шпор, которые
раньше в этот день помогли мне оживить одного медленного, флегматичного
конька. Итак, вы, конечно, сами поймете, что едва я позволил Порнику
двинуться вперед, он быстро поскакал. Собака кинулась прочь, мы за ней, и
через мгновение палатка осталась далеко позади нас. Порник мчался по
гладкой, мягкой почве со скоростью чистокровного скакуна на скачке. Еще
мгновение, и мой конь обогнал несчастную собаку, а я... я почти забыл, зачем
мне вздумалось сесть на лошадь и взять с собой длинное копье.
Лихорадочный жар, быстрая скачка, холод бодрящего воздуха, все вместе,
вероятно, лишило меня остатка здравого смысла. Во мне сохранилось слабое
воспоминание о том, как я поднялся на стременах и, потрясая моим копьем,
грозил большой белой луне, которая спокойно смотрела на мою безумную скачку,
и какие вызывающие фразы бросал я кустам дикого терновника, склонявшим свои
ветви. Помнится, я раза два зашатался, качнулся, почти упал на шею Порника и
буквально повис на шпорах. На следующий день об этом рассказали следы.
Несчастная собака, точно одержимая, мчалась по залитой лунным светом
бесконечной равнине. Я помню, как перед нами внезапно вырос подъем и, когда
мы взобрались на возвышенность, внизу блеснула серебряная полоса -
поверхность реки Сетледж. Порник оступился, коснулся носом земли - и в
следующую секунду мы с ним оба тяжело покатились с невидимого откоса.
Вероятно, я потерял сознание, потому что, открыв глаза, увидел, что
лежу ничком на куче мягкого белого песка. Над краем того холма, с которого я
упал, загоралась бледная заря. Вот свет усилился, и я понял, что лежу в
глубине впадины, так сказать, на дне песчаного подковообразного кратера,
одна сторона которого была обращена прямо к мелям Сетледжа...