Читайте также:

Проводит по золоту гребнем И песню поет она. И власти и силы волшебной Зовущая песня полна. Пловец в челноке беззащитном С тоскою глядит в вышину...

   

Што у нас есть? Солома, плетень да навоз. А сказано, что бедность -- болезнь и непорядок, а не норма. -- Ну и што ж?-- спрашивали мужики.-- А как же иначе? Дюже ты умен стал...

   

Несмотря на морозец, две женщины в застиранных бумазейных халатах стояли на открытом каменном крыльце -- Јжились, а стояли...

   

Смотрите также:

Александр Блок - патология любви

Евгений Евтушенко. Александр Блок (Строфы века)

С.В. Ручко. Метафизическое основание творчества Блока

Памяти Александра Блока

Тайна поэмы Двенадцать, или Ленин не мог быть другим.

Все статьи


Лирика Александра Блока

А. Блок—символист

Моя любимая книга стихов Александра Блока

Анализ стихотворения Россия А. Блока

Лирический герой А. А. Блока

Все рефераты и сочинения


Поиск по библиотеке:

Ваши закладки:

Вы читаете «Последние дни императорской власти», страница 6 (прочитано 6%)

«Роза и крест (К постановке в Художественном театре)», закладка на странице 1 (прочитано 0%)

Коррекция ошибок:

На нашем сайте работает система коррекции ошибок .
Пожалуйста, выделите текст, содержащий орфографическую ошибку и нажмите Ctrl+Enter. Письмо с текстом ошибки будет отправлено администратору сайта.

Последние дни императорской власти



Правительство,
которое давно не имело представления не только о народе, но и о
"земской России и Думе", возглавлялось "недружным, друг другу не
доверяющим" Советом Министров; это учреждение перестало жить со времен
П. А. Столыпина, последнего крупного деятеля самодержавия; с тех пор,
оно постепенно превращалось, а при Штюрмере фактически превратилось, в
старый Комитет Министров, стоящий вне политики и занимающийся
"деловым" регулированием общеимперской службы, которая, по словам
людей живых и сколько-нибудь связанных со страной, давно стала
"каторгой духа и мозга". Совет Министров, говорит Протопопов, остался
позади жизни и стал как бы тормозом народному импульсу.
В сущности, уже замена на посту председателя Совета Министров
опытного, но окончательно одряхлевшего бюрократа Горемыкина Штюрмером,
в котором царь, как оказалось впоследствии, видел "земского деятеля",
заставила многих призадуматься. Штюрмер имел весьма величавый и
хладнокровный вид и сам аттестовал свои руки, как "крепкие руки в
бархатных перчатках". На деле, он был только "футляром", в котором
скрывался хитрый обыватель, делавший все "под шумок", с "канцелярскими
уловками"; это была игрушка в руках Манасевича-Мануйлова, "старикашка
на веревочке", как выразился о нем однажды Распутин, которому
случалось и прикрикнуть на беспамятного, одержимого старческим
склерозом и торопившегося, как бы только сбыть с рук дело, премьера.
Ославленному Милюковым в Думе Штюрмеру пришлось уступить место
Трепову. На долю этого бюрократа выпала непосильная задача-взять
твердый курс в ту минуту, когда буря началась (в ноябре 1916 года);
при Трепове считалось "хорошим тоном" избегать применения 87 статьи;
но все уловки только подливали масла в огонь, и недостаточно сильный,
ничего не успевший изменить за 48 дней своего премьерства, Трепов пал,
побежденный Протопоповым, которому удалось уловить его на предложении
отступного Распутину (чтобы последний не мешался в государственные
дела).
Последним премьером был князь Н. Д. Голицын, самые обстоятельства
назначения которого показывают, до какой растерянности дошла власть.
Стоявший вдали от дел и заведывавший с 1915 года только "Комитетом
помощи русским военнопленным", Голицын был вызван в Царское Село,
будто бы императрицей. Его встретил царь, который поговорил о том,
кого бы назначить премьером ("Рухлов не знает французского языка, а на
днях собирается конференция союзников") и, наконец, сказал: "Я с вами
хитрю, вызывал вас я, а не императрица, мой выбор пал на вас".
Голицын, "мечтавший только об отдыхе", напрасно просился в отставку.



Источник:


Страницы: (88) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... А я-то, всегда чувствовавшая себя
недостойной этих очагов (усыпальниц!) Рода. (Говорю о домах с колонистами и
о своей робости перед ними.)

---------
14-го ноября, второй день службы.
Странная служба! Приходишь, упираешься локтями в стол (кулаками в
скулы) и ломаешь себе голову: чем бы таким заняться, чтобы время прошло?
Когда я прошу у заведующего работы, я замечаю в нем злобу.
---------
Пишу в розовой зале, - розовой сплошь. Мраморные ниши окон, две
огромных завешенных люстры. Редкие вещи (вроде мебели!) исчезли.
----------
15-го ноября, третий день службы.
Составляю архив газетных вырезок, то есть: излагаю своими словами
Стеклова, Керженцева, отчеты о военнопленных, продвижение Красной Армии и
т.д. Излагаю раз, излагаю два переписываю с "журнала газетных вырезок" на
"карточки"), потом наклеиваю эти вырезки на огромные листы. Газеты тонкие,
шрифт еле заметный, а еще надписи лиловым карандашом, а еще клей, - это
совершенно бесполезно и рассыпется в прах еще раньше, чем сожгут.
Здесь есть столы: эстонский, латышский, финляндский, молдаванский,
мусульманский, еврейский и несколько совсем нечленораздельных. Каждый стол с
утра получает свою порцию вырезок, которую затем, в течение всего дня, и
обрабатывает. Мне все эти вырезки, подклейки и наклейки представляются в
виде бесконечных и исхищреннейших вариаций на одну и ту же, очень скудную
тему. Точно у композитора хватило пороху ровно на одну музыкальную фразу, а
исписать нужно было стоп тридцать нотной бумаги, - вот и варьирует:
варьируем.
Забыла еще столы польский и бессарабский. Я, не без основания,
"русский" (помощник не то секретаря, не то заведующего).
Каждый стол - чудовищен.
Слева от меня - две грязных унылых еврейки, вроде селедок, вне
возраста. Дальше: красная, белокурая - тоже страшная, как человек, ставший
колбасой, - латышка: "Я эфо знала, такой миленький. Он уцастфофал в загофоре
и эфо теперь пригофорили к расстрелу...