Блок Александр Александрович - Произведения - К Дионису Гиперборейскому

Читайте также:

Сейчас отвалю. Червонцев пятьдесят, как этому гусю уже отвалил!.. Возьмешь, вырежешь... (Телефон.) Да?.. Контрамарок не даем. Да. (Кладет трубку.) Вот типы! Возьмешь...

   

Как славно было бы их насвежо опубликовать, особенно вторую!]. Этим был озабочен Александр Герцен --- и во всем его письменном наследстве ..

   

-- Дорогие солдаты,-- ораторствовал фельдкурат Ибл,-- представьте себе: сейчас сорок восьмой год и только что победоносно окончилась битва у Кустоццы...

   

Другие книги автора:

«Александр Блок. Из записных книжек и дневников»

«Франц Грильпарцер. Праматерь»

«Стихотворения. Книга вторая (1904-1908)»

«Двенадцать»

«Соловьиный сад»

Все книги


Поиск по библиотеке:

Ваши закладки:

«Действо о Теофилеt», закладка на странице 1 (прочитано 0%)

«К Дионису Гиперборейскому», закладка на странице 1 (прочитано 0%)

«Песня судьбы», закладка на странице 1 (прочитано 0%)

«Последние дни императорской власти», закладка на странице 3 (прочитано 2%)

«Рамзес», закладка на странице 1 (прочитано 0%)

«Роза и крест», закладка на странице 1 (прочитано 0%)

«Роза и крест (К постановке в Художественном театре)», закладка на странице 1 (прочитано 0%)

«Соловьиный сад», закладка на странице 1 (прочитано 0%)

«Шуточные стихи и сценки», закладка на странице 1 (прочитано 0%)

Коррекция ошибок:

На нашем сайте работает система коррекции ошибок .
Пожалуйста, выделите текст, содержащий орфографическую ошибку и нажмите Ctrl+Enter. Письмо с текстом ошибки будет отправлено администратору сайта.

К Дионису Гиперборейскому



Блок Александр Александрович
К Дионису Гиперборейскому


Год: 1906
Миниатюра: Драматургия


Александр Блок

К "Дионису Гиперборейскому"

----------------------------------------------------------------------------
Александр Блок. Собрание сочинений в шести томах.
Том четвертый. Драматические произведения.
М., "Правда", 1971
OCR Бычков М.Н. mailto:[email protected]
----------------------------------------------------------------------------

Сонная мистерия. Дед, разбудив внучку - дитя своей мудрости, плод своей
догорающей и древней жизни, разверзает (поднимает) перед нею стену своего
поблекшего жилья и показывает дивное зрелище: под синим небом, где ходят и
веселятся снежные весны, разбивая зеркала синих льдов, которые падают вниз с
хрустальным звоном, - под синим небом и звездящимся снегом ("Незнакомку" я
себе напророчил) по крутому извилистому пути среди утесов поднимаются в
дальние горы люди в поисках за Дионисом Гиперборейским. Очаг, у которого
сидит Дед в кресле, кажущемся теперь скалою, бросает лиловатые отсветы на
левые крутые склоны гор и утесов, и людям, идущим в путь, кажется, что
мировой закат (NB: мировая ектения) горит на горах, и огонь его гонит их все
выше и выше. Усталые от долгого восхождения, они долго минуют утес деда и
дитя его, устремляясь все выше и выше, туда, где ледяная, безответная
красота распустила<эсь>, как снежный цветок, "не требуя награды" за свое
великолепие. Ледяное безмолвие этой Мировой Красоты нарушается только
изредка хрустальными звонами осыпающихся в долину сцены ледяных алмазов.
Люди говорят: вот мы достигли вершин красоты мировой. Куда же еще идти?
- Люди ропщут на вождя своего, который сам опускается в (на) вышине, в
глубокой усталости, на снежный утес.
Вождь. Отдохнем. Но снова и снова будем восходить. Какие у тебя
прозрачные руки, сестра! (Какие у тебя восковые черты, брат!) А у тебя,
брат, черты так тонки, будто вылеплены из воска.
Кто-то. Поднимаясь все выше, я видел вверху, над своей головой, ряды
долин, где можно сесть и отдохнуть от пути. Но теперь уже напрасно искать
этих долин. Над нами уже нет ни одной долины - та, где мы теперь отдыхаем, -
это последняя. Те, что ушли от нас еще выше, обречены на скитание по
крутизнам, по вершинам бесплодных скал, готовых рухнуть в самые глубокие
пропасти. Они будут скитаться и умирать в этой вышине, если только у них не
вырастут крылья. Тогда, быть может, они полетят еще выше, но мы уже ничего
не услышим о них и не узнаем от них. Они будут чужды нам, как ангелы того
бога, которого мы никогда не видали, но о котором столько говорят вон там,
внизу, где темными пятнами лежат города и селения.
Вождь. Став на этот путь, я знал, что немногие останутся со мной. Я
никого не могу принуждать следовать путями смелых туда, где в лучах заката
почивает наш бог. Смелые, идите за мною - выше, ибо среди этих камней я еще
не вижу моего бога. Слабые и усталые, отчаявшиеся в пути, оставайтесь здесь,
в последней долине, обреченные на добровольную смерть и на скитания среди
обнаженных скал.
Кто-то. Смотри, вожатый: это - последняя точка, с которой видна в
тумане покинутая нами земля. Если ты пойдешь выше, (то) взор твой уже не
различит ничего внизу, и ты забудешь о нашей общей родине. Здесь же,
свешиваясь с утеса, я еще различаю чудовищное пятно родного города, и мне
кажется, что ко мне долетают смешанные городские звуки - фабричные гудки, и
грохот мостовых, и вопли пьяного веселья и голодного ужаса.
(Здесь, может быть, некоторые начинают тосковать о покинутой родине.)
Далее следует какое-то странное место, еще неразборчивое в моей душе:
спорят с вождем о том, что плоть должна остаться. Он убеждает их, что плоть
пребывает вовеки, на всякой вышине и во всяком забвении. Он - смельчак,
ослепленный и сильный ("ГЕРОИ", - а эта пьеса - _крушение героя_). Очертя
голову, он зовет всех еще выше. Ему ставят на вид эти опрозрачневшие руки и
лица (рука - второе лицо). Он непреклонен. Ему говорят, что воск лиц -
признак дряхлеющего стремления. Напрасно: он уходит и силою своей пустой
воли уводит за собою всех по извилистому и _бесконечному_ (без отдыха)
отныне пути, - всех, кроме одного юноши, слабого, у которого в глазах есть
еще что-то, кроме усталости. Этот юноша остается ОДИН В ЛЕДЯНЫХ ГОРАХ (его
положение, может быть, - в монологе): его страшные соблазны: те, кого он
считал лучшими, ушли выше его, и он не имел смелости следовать за ними:
отныне они презрели его (его сомнения, не надо ли за ними?). Те простые
люди, с которыми он отдыхал, остались глубоко внизу, в мутном пятне города,
сквозящего перед его очами из провалов и ущелий. Нисхождение к ним было бы
для него бесконечной тоской и проклятием. Он готов погибнуть. НО ПОЕТ в нем
какая-то МЕРА ПУТИ, им пройденного (та мера, которою исполняется человек в
присутствии божества). И, взбегая на утесы, он кличет громко и настойчиво. И
вот на последний его угасающий крик О_Т_В_Е_Т_С_Т_В_У_Е_Т ему Ее низкий
голос.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . *
{* Строка точек в рукописи. - Ред.}
Каков должен быть язык этой пьесы? Стихи или проза? Одностильность в
языке наблюдать! _Поконкретнее_! Покороче монологи, поярче!
Кто Она? Бог или демон? Завтра я присмотрюсь еще. _Спокойнее.
Бестревожней_. Небезвкусно, не нарушить ничего. Дело идет о гораздо более
важном.
<. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .>
Итак: следует сцена переклички двух голосов, еще не нашедших друг
друга. Затем, _очевидно_, он замечает наконец Ее. Их разговор.

Кончается не тем ли, что передовые, спускаясь обратным путем,
отчаявшись, с вождем во главе, снова попадают в долину сцены и насмехаются
("Ого! Дева снежных гор! Подцепил!") над обретшим. Они БЕЗМЕРНО чем-то
гордятся, хвастливы, стали розовыми и упитанными (снежный климат так
повлиял), а он узнал МЕРУ, и потому плоть его в гармонии с духом познавшим,
и движения его умеренны и так гибки! Как он любит свое тело! Как вольно ему
дышать!

-----

Дед (просыпаясь). А я все еще не умер? Все еще не умер. Кто это пляшет
передо мною? Какой юный! Дитя мое, с кем ты водишь хоровод?
Она. С избранником.
Дед. А кто на всех глазеет поодаль?
Она. Сытые (сытенькие) и гордые искатели Диониса Гиперборейского.
Дед. Опускайтесь, стены.

(Стена опускается.)

Прежняя поблекшая комната. Перед дедом танцуют любезно молодой человек
с его внучкою.

Дед. Ну, детки, пока я спал, вы, я вижу, сговорились. Теперь я могу
умереть спокойно.

Умирает! Занавес.

1906

КОММЕНТАРИИ

К Дионису Гиперборейскому. Печатается по тексту записной книжки за
декабрь 1906 года.
Набросок относится к тому времени, когда Блок живо интересовался
драматургией X. Ибсена. В некоторых мотивах Блок прямо следует Ибсену.
Несомненна связь "Диониса Гиперборейского" с "Брандом" Ибсена, где
настигнутый снежной бурей герой также внезапно познает истину в чудесной
встрече с божеством. Блоковский замысел до конца воплощен не был.

С. Небольсин




Источник:


Страницы: (3)

Отдельные страницы

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Причина смерти его, впрочем, была та же, что и
у бедных гадов, и ее Персиков определил сразу:
- Бескормица!
Ученый был совершенно прав: Власа нужно было кормить мукой, а жаб
мучными червями, но поскольку пропала первая, постольку исчезли и вторые.
Персиков оставшиеся 20 экземпляров квакш попробовал перевести на питание
тараканами, но и тараканы куда-то провалились, показав свое злостное
отношение к военному коммунизму. Таким образом, и последние экземпляры
пришлось выкинуть в выгребные ямы на дворе института.
Действие смертей и в особенности Суринамской жабы на Персикова не
поддается описанию. В смертях он целиком почему-то обвинил тогдашнего
наркома просвещения.
Стоя в шапке и калошах в коридоре выстывающего института, Персиков
говорил своему ассистенту Иванову, изящнейшему джентльмену с острой
белокурой бородкой:
- Ведь за это же его, Петр Степанович, убить мало! Что же они делают?
Ведь они ж погубят институт! А? Бесподобный самец, исключительный экземпляр
Пипа американа, длиной в 13 сантиметров...
Дальше пошло хуже. По смерти Власа окна в институте промерзли насквозь,
так что цветистый лед сидел на внутренней поверхности стекол. Издохли
кролики, лисицы, волки, рыбы и все до единого ужи. Персиков стал молчать
целыми днями, потом заболел воспалением легких, но не умер. Когда оправился,
приходил два раза в неделю в институт и в круглом зале, где было всегда,
почему-то не изменяясь, 5 градусов мороза, независимо от того, сколько на
улице, читал в калошах, в шапке с наушниками и в кашне, выдыхая белый пар, 8
слушателям цикл лекций на тему "Пресмыкающиеся жаркого пояса". Все остальное
время Персиков лежал у себя на Пречистенке на диване, в комнате, до потолка
набитой книгами, под пледом, кашлял и смотрел в пасть огненной печурке,
которую золочеными стульями топила Марья Степановна, вспоминал Суринамскую
жабу.
Но все на свете кончается. Кончился 20-й и 21-й год, а в 22-м началось
какое-то обратное движение...